Сергей Шнуров матерится, потому что ему так удобно
Сергей, есть фильм о вас, который называется "Он ругается матом". Почему сейчас модно ругаться, ведь в принципе это неприлично?
- Абсолютно не модно. Это не вопрос моды, это тот актуальный русский язык, на котором говорит русский народ. Насколько я понимаю, сейчас, наверное, модно не ругаться матом. Мы путаем понятия "популярно" и "модно". Ругаться матом уже не модно. Прорывно это было где–то в 1997 году.
Почему вы ведете себя так немодно?
- Во–первых, я так говорю, мне удобно так говорить. Во–вторых, я надеюсь, что меня так понимают. Потом, мне кажется, время довольно экспрессивное и сложно найти какую–либо эквивалентную замену этим словам. Все всё время усиливают. Словарный запас у людей не великий, а эмоции бьют через край.
Но, может быть, это не время экспрессивное, а люди нервные?
— Время — оно, конечно, всегда одинаковое, а люди действительно нервные. Огромное количество свободного времени, и никто не знает, чем себя занять. От этого начинаются нервы и размышления по поводу карьерного роста. Сами по себе эти размышления не вредные, но неуспешность человека знающего и образованного — она сейчас на виду. Для того чтобы делать карьеру, не нужно быть образованным человеком. Это нам кричит Роман Абрамович буквально с каждой газетной полосы. Поэтому нервозность растет. Люди очень хотят оказаться в нужное время в нужном месте, но где это, сука, место, не знает никто. И где это время.
Но ведь и в советское время люди в НИИ, по сути, были ничем не заняты…
— У них был совершенно замечательный самиздат, у них было вязание. Свитера — помните, какие вязали? Хреначили на гитарах эти песни бардовские. Модильяни плакатик купила, повесила дома и поплакала. И никто не думал о карьерном росте. Времени было примерно столько же свободного, но как–то все были заняты. Я помню, какой фурор производили выставки в 1985 году: русский авангард достали из запасников Русского музея… Я не знаю, что сейчас нужно сделать, чтобы были такие очереди на выставку.
Шнуров занимается бизнесом, так как ему некуда девать деньги
В чем причина вашей бизнес–активности? Вы считаете музыкальные заработки ненадежными?
— Я считаю, что музыкальная деятельность — это вообще не бизнес. Наверное, есть пара стран в мире, где это является бизнесом. Даже, наверное, три. Три с половиной. Все остальное — это сон про пипиську. Весь остальной земной шар.
Поэтому на всякий случай открываете бары, придумываете обувные линии?
— Я не на всякий. Это говорит только об одном: что мне некуда девать деньги. Все. Я не знаю, куда их девать.
Насколько вы успешны как бизнесмен?
— Пока это девание денег.
Они умножаются?
— Пока не особенно, но мне нравится, что что–то происходит. По крайней мере в тот же
"Синий Пушкин" мне нравится заехать напиться. Это неплохо.
Национальной идеи не существует
Как бы вы сформулировали русскую национальную идею?
— Думаю, что национальная идея — это такая фигня, которую когда ты сформулируешь, она тут же перестает ей быть. Какая национальная идея у французов? Если мы ее выделим и обозначим: "Вот, смотрите, это национальная идея", — все французы подумают: "Какая же это была х…! Ради чего мы тут все объединились?" Национальная идея неформулируема.
Ну было же "Православие, самодержавие, народность"…
— Это придумал какой–то дяденька, очень искусственно. Она была навязана народу. С такой идеей сложно представить 1917 год, если бы это было действительно национальной идеей, а не лозунгом. "Слава КПСС" — это тоже меганациональная идея как бы, да? Но только почему тогда 1991 год?
"Грабь награбленное"?
— "Грабь награбленное" — мне нравится, но это не может быть национальной идеей. Хотя… Мы живем в мире, где бесконечно грабят. Если тебе показалось, что это награбленное… А что у нас не награбленное, если вдуматься? В 1917 году в этом доме жили совсем другие люди, то есть да, мы наследники этой идеи.
Без новостей жить гораздо веселее
Какими источниками информации вы пользуетесь?
— Не знаю. Время от времени включаю и выключаю Интернет. Когда я живу без Интернета месяц, два, мне становится легче дышать. У меня нет почтового ящика, я не переписываюсь. Я читаю новости и понимаю, что мне это не нужно. Когда я их не читаю, в моей жизни ничего не меняется. Вообще ничего. Зачем мне знать, что Зимбабве кого–то там грохнуло? До конца XX века мы так и жили, мы не узнавали о таком количестве ужаса, которое происходит каждую минуту. Ни одно поколение не видело столько ужаса, не слышало о нем.
Разве не важно знать о таких вещах, как взрыв в Домодедово?
— И что, я не полечу? У меня билет уже! Знаю я про Домодедово, не знаю про Домодедово — я все равно лечу. Как это влияет на мою жизнь? Если ты знаешь, начинаешь очковать. Домодедово! Лететь, не лететь? А если не знаешь — сел и полетел. Все.
То есть меньше знаешь — лучше спишь?
— Тут важен баланс: насколько меньше. Если вообще ничего не знаешь, ты и билет купить не сможешь. Важно понимать, что мы знаем многое из того, что нам реально не нужно. Абсолютно. Причем, когда я живу без Интернета, я самые главные новости все равно узнаю. И про Домодедово узнал бы. Когда я прихожу на репетицию — коллектив у нас возрастной, столик, чай–кофе, сидят дедки, 30–летние, и начинают трындеть за геополитику, где чего произошло. Новостями все живут. А что еще делать современному человеку? Скучно работать охранником. Я до сих пор не знаю, что в Грузии произошло: они на нас напали, мы на них... То в одно ухо дуют, то в другое — и вешают лапшу на уши. По–моему, лучше выключить все и не знать.
Фотогалерея
Почему в Петербурге непопулярна оппозиция
Геннадий Онищенко усомнился в безопасности овощей из Голландии